На столе перед Сергеевым лежали пачки сигарет, стояло несколько бутылок, какие-то пакетики, свертки.

- Гражданин Ярош, - строго, даже преувеличенно строго начал Сергеев.

Тамбовцев усмехнулся. Из темноты он разглядывал руки Яроша. Крепкие, с сильными запястьями, они лежали на столе спокойно, по-хозяйски. И хотя всем своим видом задержанный изображал волнение, руки его говорили о твердой воле и полном спокойствии.

- Вы, - продолжал заместитель начальника заставы, - нарушили пограничный режим. Где вы были?

- Так, пан лейтенант, я до той стороны ходил. К швагеру. Родич у меня в Хлеме.

- А вы знаете, что переходить границу можно только при соответствующем разрешении?

- Так я в Хлем подался семь дней назад, ваших стражников еще не было. А обратно шел, они меня и заарестовали.

- Вас не арестовали, а задержали. Что это за вещи? - Сергеев указал на стол.

- Родич дал и сам наменял в Хлеме.

- Значит, так, - вмешался в разговор Тамбовцев. - Ввиду того, что вы, Ярош, пересекли границу до принятия ее под охрану советскими пограничниками, мы вас отпускаем. Но помните, в следующий раз будем карать по всей строгости советского закона.

- Оформите протокол, - приказал Кочин Сергееву. - Вещи верните, они не подлежат изъятию как контрабанда. Все.

Кочин повернулся и пошел к дверям. За ним поднялся Тамбовцев. Задержанный внимательно посмотрел вслед капитану.

Они сидели в палатке и курили. Тамбовцев, Кочин и Сергеев. Полог палатки был откинут, и в темном проеме виднелся кусок неба с огромными, словно нарисованными звездами.

- Как на юге в августе, - сказал Тамбовцев.

- А вы там служили, товарищ капитан? - спросил Сергеев.

- Да нет, пацаном в <Артеке> был. А служил я здесь.